Вечерняя примула Джон Колльер Молодой поэт освободился от житейских тягот, покинул обывательский и конформистский мир, бежал и укрылся …среди товаров внутри огромного универсального магазина. Удивительно, но здесь он оказался не в одиночестве. Джон Кольер ВЕЧЕРНЯЯ ПРИМУЛА 21 марта. — Мое решение принято. Сегодня я покидаю этот обывательский и конформистский мир, который ненавидят поэты. Я ухожу, оставляю дом, сбегаю… Я только что претворил в жизнь мой план. Я свободен. Свободен, как мотылек, пляшущий в лучах солнца. Свободен, как домоседливая мушка, в один прекрасный день улетевшая на роскошный океанский лайнер и опустившаяся в первом классе. Свободен, как стихи, которые я слагаю. Отныне я буду питаться бесплатно, записывать свои поэмы на бумаге, которую не придется покупать, стану носить тапочки, подбитые нежным мехом, за которые не буду платить и которые будут мягко скользить по полу. Сегодня утром я не имел ни цента в кармане. Сейчас я здесь, и у меня ощущение, что я ступаю по бархату. Вы, конечно же, горите желанием узнать, где находится такое убежище; вам бы хотелось организовать сюда поездку, разграбить это место, прислать вашу законную семью и, может быть, приехать самому. Однако этот дневник попадет в ваши руки только после моей смерти! В этом я почти уверен. Я в универсальном магазине Брасей, такой же счастливый, как мышь посреди огромного сыра, и мир никогда больше не узнает обо мне. Теперь я буду жить с радостью, с упоением, полностью скрытый громадным штабелем ковров, в хорошо защищенном уголке, который я наметил обложить пуховиками, свитерами из ангорской шерсти и грудами подушек. Я устроюсь очень удобно. Я проник в святилище в конце дня и вскоре услышал удаляющиеся шаги последних покупателей. Начиная с этого момента единственной моей заботой будет избегать ночного сторожа. Поэты умеют избегать проблем. Я уже провел первую разведку. Я отважился проникнуть на цыпочках в писчебумажный отдел и бесшумным бегом вернулся в свое укрытие, унося предметы первейшей нужды поэта. Сейчас я размещу их и отправлюсь за другими необходимыми товарами: пищей, вином, подушками для моего дивана и элегантной домашней курткой. Это место действует на меня возбуждающе. Я смогу здесь писать. Следующий день — на рассвете. — Готов поспорить, что никто в мире не был так поражен, как я в эту ночь. Это невероятно. И все же я в это верю. Насколько интереснее жизнь, когда она принимает такой оборот! Я выбрался от себя, как и решил, ползком и нашел весь магазин купающимся одновременно в свете и тени. Центральная часть была полуосвещена, в то время как круговые галереи пребывали в темноте. Винтовые лестницы и пешеходные мостки приняли сверхъестественный вид. Шелка и бархат отбрасывали призрачный отсвет. Сотни манекенов, едва одетых, жеманились и протягивали руки. Кольца, броши и браслеты сверкали в сумерках холодными отблесками. Но не было ни души. Хотя нет, был ночной сторож. Я забыл о нем. Когда я пересек пустое пространство на антресолях и скрылся на балконе, где были развешаны великолепные шали, мне показалось, что я слышу размеренный шум, который мог быть и ударами моего собственного сердца. Внезапно я понял, что шум идет снаружи. Это был звук шагов, совсем близких. Быстрый как молния, я схватил переливающуюся мантилью, завернулся в нее и замер с вытянутой рукой, словно Кармен, окаменевшая в презрительном жесте. Уловка удалась. Он прошел рядом со мной, потряхивая цепочкой и насвистывая песенку. «Ступай обратно в мир людей», — прошептал я, осмеливаясь беззвучно рассмеяться. Но смех застыл на моих губах. Мужество оставило меня. Новый страх завладел мною. Я боялся сделать шаг. Я боялся посмотреть вокруг себя. Я чувствовал, что нахожусь под наблюдением чего-то, чей взгляд пронзает меня насквозь. Страх, испытываемый мной, был совершенно отличен от того, который внушил ночной сторож. Инстинкт заставлял меня повернуться, но тело отказывалось, и я пребывал неподвижно, застыв, глядя прямо перед собой. Мои глаза пытались раскрыть то, во что мой разум не хотел верить. В конце концов я понял, что происходит на самом деле: мой взгляд был погружен в другой человеческий взгляд, в большие светящиеся зрачки. Я уже видел такие глаза у ночных созданий, неожиданно возникающих в свете искусственной луны зоопарка. Существо, которому принадлежал этот взгляд, находилось в четырех метрах от меня. Сторож прошел между нами и ближе к нему, чем ко мне. Тем не менее, он его не заметил. И я, хотя и смотрел на него в течение многих минут, я тоже его не увидел. Он полулежал на низком помосте, возле которого на полу, усыпанном рыжими листьями, элегантные девушки из воска демонстрировали среди вспененной ткани спортивные одежды в клетку. Складки юбки одной из этих Диан скрывали его ухо, плечо и правый бок. Сам он был одет в костюм из шотландского твида последнего покроя, рубашку с зелено-розово-серыми полосками, обут в замшевые туфли. Он был так же бледен, как какое-нибудь создание, которое можно встретить в подземелье. Кисти его рук свисали подобно рыбьим плавникам или кускам прозрачной ткани. Он заговорил. Голос его не был голосом, это было сипение, модулируемое языком. — Неплохо для начинающего. Я понял, что он делает мне комплимент, немного посмеиваясь над моим любительским камуфляжем. Я пролепетал: — Простите, я не знал, что кто-то еще живет здесь. Говоря, я заметил, что подражаю его туманной манере произносить слова. — О! да. Мы живем здесь. Это восхитительно. — Мы? — Да, мы все. Посмотрите. Мы были около балюстрады первой галереи. Широким жестом он указал на центр магазина. Я посмотрел. Я ничего не увидел. Я ничего не услышал, за исключением мерных шагов ночного сторожа, удаляющегося в сторону подвала. — Вы не видите? Знакомо ли вам ощущение, возникающее у человека, бросившего взгляд в сумерки вивария? Видны булыжники, несколько листьев и ничего больше. Затем внезапно один камень вздыхает: это жаба, сухой сучок шевелится: это хамелеон, узел развязывается: это змея. Листья начинают жить… То же самое было в магазине. Я смотрел: пусто. Я посмотрел еще: из-за огромных уродливых часов появилась старая дама. Обнаружились три увядающие инженю, невероятно худые, которые манерничали у входа в парфюмерный отдел. Их волосы были блеклыми и тонкими, как осенние паутинки. Таким же хрупким и бесцветным выглядел мужчина, похожий на полковника южан, который, рассматривая меня, поглаживал усы, напоминающий креветочные усики! Одетая в кретон женщина, вероятно, страстно увлекающаяся литературой, вышла из-за портьер и драпировок. Они толклись вокруг меня, посвистывая, порхая, как кисейные вуали на ветру. Глаза их были распахнутыми и блестящими. Я заметил, что радужные оболочки не имеют цвета. — У него совершенно неопытный вид! — Это сыщик. Позовите Черных Людей! — Я не сыщик. Я поэт. Я отказался от мира. — Это поэт. Он пришел к нам. Его обнаружил мистер Роскоу. — Он нами восхищается. — Нужно познакомить его с миссис Вандерпант. Меня подвели к миссис Вандерпант. Я понял, что она Знатная Дама магазина. Она была почти совсем прозрачной. — Итак, мистер Шнелль, вы поэт? Вы обретете здесь вдохновение. Я, что называется, самая давняя обитательница этого магазина. Было три объединения и одна полная реконструкция. И тем не менее, они не смогли от меня избавиться. — Дорогая миссис Вандерпант, расскажите, как вас чуть было не купили, приняв за «Мать» Уистлера! — Это произошло перед войной. В то время я выглядела более крепкой. Но с кассы сразу заметили, что картина не обрамлена. И когда за мной пришли… — Она исчезла! Их смех походил на стрекотание призрачного оркестра кузнечиков. — Где Элла? Где мой бульон? — Она вам его сейчас принесет, миссис Вандерпант. Подождите несколько мгновений. — Элла забавное маленькое создание. Это наш найденыш, мистер Шнелль. Она не такая, как мы. — Это правда, миссис Вандерпант? Боже мой, Боже мой! — Несколько лет я прожила здесь одна. Я укрылась в этом магазине в 1880 году. Я была совсем юной и, судя по тому что люди говорили, очень красивой. К несчастью, мой бедный папа потерял все свое состояние. Магазин Брасей в ту пору был очень престижным в Нью-Йорке, особенно для молодой девушки, мистер Шнелль. Мне казалось ужасным, что я не смогу больше приходить сюда за покупками. И тогда я решила устроиться здесь всерьез. Я была сильно раздосадована, когда после краха 1907 года, каждый в свою очередь, начали прибывать другие. Но это были дорогой судья, полковник, миссис Бильби… Я поприветствовал. Меня стали представлять другим. — Миссис Бильби пишет пьесы. И она принадлежит древнему роду из Филадельфии. Здесь исключительно благородные люди, мистер Шнелль. — Я чрезвычайно польщен, миссис Вандерпант. — Все наши молодые люди, естественно, прибыли в 1929 году. Их бедные отцы выбросились из небоскребов. Я рассыпался в свисте и поклонах. Представления длились долго. Кто бы мог подумать, что в магазине Брасей обосновалось столько много народа! — А вот, наконец, и Элла с моим бульоном. И тут я заметил, что молодые девушки не так уж и молоды, несмотря на улыбки, жеманство и платье инженю. Элле не было еще и восемнадцати лет. И хотя одета она была всего лишь в кусок ткани, подобранный на прилавке, у нее был вид цветка между кладбищенских надгробий или русалки среди водорослей. — Иди же, маленькая дурочка. — Миссис Вандерпант ждет. Цвет ее лица не имел той меловой белизны, что у остальных, он был жемчужным. Элла! Единственная жемчужина в этом заброшенном фантастическом подземелье! Маленькая русалка, окруженная, сдавленная, удушенная смертоносными щупальцами! Сегодня я не могу более писать об этом. 28 марта. — Итак, я быстро привык к этому новому миру и светотени, к странным людям, окружавшим меня. Постепенно я постигаю сложные законы тишины и маскировки, которые управляют прогулками и собраниями этого ночного племени. Как ненавидели они все сторожа, чье существование угрожало порядкам вечного фестиваля праздности! — Какое грубое и отвратительное создание! Он распространяет вокруг себя зловоние солнца! В действительности же, это был молодой человек, не без индивидуальности. Он выглядел слишком молодо для ночного сторожа; я думаю, он пошел на это из-за ранения на войне. Но они, они хотели разорвать его на кусочки! Со мной они вели себя очень любезно. Они были счастливы, что к ним пришел поселиться поэт. Я же любил их не столь сильно. Кровь застывала у меня в жилах, когда я видел, как старые дамы ловко карабкались по балюстрадам, перебираясь с этажа на этаж. Или же это объяснялось неучтивостью их обращения с Эллой? Вечерами мы играли в бридж. Но сегодня будет представление пьесы миссис Бильби: «Любовь в Мире Теней». Поверите ли вы мне? На это представление полным составом прибудет другая колония — из магазина Уэйнемэкер. По всей вероятности, во всех универсальных магазинах обитают люди. Этот визит расценивается как большая честь, поскольку все эти создания величайшие снобы. С ужасом они говорят о банде люмпенов, оставивших изысканное заведение на Мэдисон Авеню и перебравшихся в одну из бакалейных лавок, где они пожирают специи. И с огромным волнением рассказывают историю человека, укрывавшегося у Альтмана, который воспылал такой страстью к куртке из шотландки, что внезапно вырос перед покупателем, приобретшим ее, и вырвал куртку из его рук. Кажется, поселение у Альтмана, боясь облавы, было вынуждено покинуть это элегантное место и переехать в какой-то дешевый универсальный магазин. Но мне пора собираться на представление пьесы. 14 апреля. — Мне выдался случай поговорить с Эллой. Я пока еще не осмеливался сделать это. Здесь все время такое ощущение, что за тобой следят пустые глаза. Но прошлой ночью, во время спектакля, на меня напала икота. Мне предложили удалиться в подвал, туда, где расположены мусорные ящики — в это место ночной сторож никогда не заходит. Там в темноте, населенной крысами, я услышал приглушенные рыдания. — Что такое? Кто там? Элла? Что огорчило вас, малышка? Почему вы плачете? — Они не разрешили мне смотреть пьесу. — И всего лишь? Позвольте мне вас утешить. — Я так несчастна. Она поведала мне свою короткую трагическую историю. Что вы думаете? Когда она была совсем маленькой — ей было шесть лет, — она потерялась и заснула за прилавком, пока ее мать примеряла шляпку. Когда она проснулась, весь магазин уже погрузился в темноту. — Я плакала, и они собрались вокруг меня, чтобы увести. «Если позволить ей уйти, она все расскажет», — говорили они. Кто-то добавил: «Приведите Черных Людей». — «Пусть она останется здесь, — сказала, наконец, миссис Вандерпант, — она будет моей маленькой служанкой, о которой я давно мечтала». — Кто они, эти Черные Люди, Элла? Когда пришел я, они тоже о них говорили. — Вы не знаете? О! это ужасно. Ужасно! — Объясните мне, Элла. Я хочу разделить ваши печали. Она дрожала. — Вы знаете служителей погребения, тех, что появляются в доме, когда умирают люди? — Да, Элла. — И вот, в похоронных бюро, у Джимбела, к примеру, или Блумингдэйла, живут, так же как и здесь. — Но чем они могут жить в похоронном бюро? — Об этом я ничего не знаю. Туда посылают умерших для бальзамирования. О! это омерзительные существа. Даже здешние их очень боятся. Но когда кто-нибудь умирает, или сюда забирается какой-нибудь несчастный грабитель, тогда… — Тогда? Продолжайте. — Тогда вызывают Черных Людей. — Божественная доброта. — Да, в этом случае появляются Черные Люди… можно сказать, порождение тьмы. Один раз я их видела, это было ужасно. — Что они делали? — Они вошли и взяли умершего или несчастного грабителя. При себе у них имелся воск и различные инструменты. А после них на столе остался лежать манекен. В таких случаях наши надевают на него платье или купальный халат и смешивают с другими восковыми фигурами. И потом нельзя узнать, что произошло. — А они, эти манекены, не тяжелее, чем настоящие? Можно было бы отличить… — Нет, не тяжелее остальных. Думаю, очень многие люди исчезли таким образом. — О! Боже, и они хотели сделать это с вами, когда вы были маленькой? — Да, и спасла меня миссис Вандерпант, сказав, что я буду ее служанкой. — Я не люблю этих людей, Элла. — Я тоже. Мне так хотелось бы увидеть птицу! — Почему же вы не пойдете к вольере? — Это совсем другое. Я хочу увидеть птицу, сидящую на ветке, покрытой листьями. — Элла, нам нужно встречаться почаще. Приходите сюда, чтобы поболтать. Я буду вам рассказывать о птицах, ветках и листьях. 1 мая. — Уже несколько ночей подряд магазин охвачен лихорадкой: шепотом говорят о большом собрании, которое будет иметь место у Блумингдэйла. Итак, сегодняшняя ночь — великая ночь. — Все согласны? Мы отправляемся ровно в два часа. Роскоу был назначен, или сам себя назначил, моим то ли гидом, то ли телохранителем. — Роскоу, я еще желторотый. Я боюсь улиц. — Глупости! Бояться нечего. Мы покинем магазин тайком в два или три часа, подождем на тротуаре, пока не подойдет такси, в которое мы и сядем. Вы никогда, в прежнее время, не выходили ночью из дома? Если да, то вы нас, несомненно, встречали. — Бог мой, конечно, и я часто спрашивал себя, откуда вы появляетесь? А вы выходили из магазина Брасей! Но, Роскоу, у меня горит лоб. Мне трудно дышать. Я боюсь подхватить насморк. — Тогда вам лучше остаться. Вся наша встреча будет испорчена, если случится злосчастное чихание. Я рассчитывал на их неукоснительный и строгий этикет, основанный большей частью на боязни быть обнаруженными, и оказался прав. Вскоре все они исчезли, словно листья, унесенные ветром. Я немедленно переоделся во фланелевые брюки, элегантную спортивную рубашку, обул парусиновые туфли — последние новинки. Нашел тихое местечко, подальше от нескромных взглядов ночного сторожа. Там, в протянутой руке одного манекена, пристроил прекрасный папоротник, взятый в цветочном киоске. Его можно было принять за свежий весенний кустик. Ковер по цвету напоминал песок на берегу озера. Белая как снег скатерть, пирог украшен вишней. Осталось только представить озеро и найти Эллу. — Бог мой, Чарльз, что это значит? — Я поэт, Элла, а когда поэт встречает такую девушку, как вы, он тут же думает о загородном пикнике. Видите это дерево? Назовем его — наше дерево. Вот озеро — самое прелестное озеро, какое только можно вообразить. Вот трава, а вон цветы. А также птицы, Элла. Вы мне говорили, что любите птиц. — О! Чарльз, вы чересчур любезны. У меня ощущение, что я слышу, как они поют. — А вот наш завтрак. Но прежде ступайте за скалу посмотреть, что там есть. Я услышал, как она вскрикнула от радости, увидев летнее платье, которое я приготовил для нее. Когда она вернулась, весна улыбалась ей, а озеро блестело ярче. — Элла, давайте завтракать. Давайте развлекаться. Давайте купаться. Я стараюсь представить вас в одном из этих новых купальных костюмов. — Чарльз, лучше сядем и поговорим. Мы сели и принялись болтать. Время проходило как сон. Мы могли бы сидеть так часами, забыв обо всем, если бы не паук. — Что вы делаете, Чарльз? — Ничего, милая. Просто по вашему колену бежит гадкий паучок. Совершенно воображаемый, конечно, но этот вид самый опасный. Я пытаюсь поймать его. — Нет, Чарльз, не надо этого. Уже поздно, ужасно поздно. Они вернутся с минуты на минуту. Мне нужно идти к себе. Я проводил ее в подвал, где она жила в отделе хозяйственных товаров, и пожелал спокойного дня. Она подставила мне щеку для поцелуя. Это потрясло меня. 10 мая. — «Элла, я вас люблю». Я сказал ей так, совсем просто. Мы встречались множество раз. В течение дня я грезил о ней. Я даже не вел мой дневник. Что касается стихов, то об этом не было и речи. — Элла, я вас люблю. Пойдемте в салон для новобрачных. Не принимайте этот испуганный вид, милая. Если вы захотите, мы уйдем отсюда немедленно. Мы отправимся жить в маленький ресторанчик Центрального Парка. Там тысячи птиц. — Я прошу вас, я прошу вас… не говорите об этом. — Но я люблю вас всем сердцем. — Не надо. — Наоборот, думаю, что надо. Я не могу удержаться от этого. Но Элла, не любите ли вы кого-нибудь другого? Она всплакнула. — Да, Чарльз. — Вы любите другого, Элла? Одного из них? Я полагал, что они все вас пугают. Это, вероятно, Роскоу. Он единственный, у кого еще сохранился человеческий облик. Мы говорим с ним об искусстве, литературе, вообще о жизни. Это он похитил ваше сердце? — Нет, Чарльз, нет. Он такой же, как и другие, и я их всех ненавижу. У меня от них мурашки по коже. — Кто же тогда? — Это он. — Кто он? — Ночной сторож. — Невозможно. — Возможно: от него пахнет солнцем. — О! Элла, вы разбили мое сердце. — Я бы хотела, чтобы вы все же остались моим другом. — Я останусь им. Я буду вашим братом. Как вы в него влюбились? — О! Чарльз, это было чудесно. Я думала о птицах и забыла об осторожности. Но не говорите ничего им, Чарльз. Они меня накажут. — Нет, я ничего не скажу. Продолжайте. — Я была неосторожной и не заметила, как он зашел за прилавок. Мне некуда было бежать. На мне было голубое платье. А вокруг стояли лишь манекены в нижнем белье… — Умоляю вас, продолжайте. — Мне ничего не оставалось… Я скинула платье и замерла неподвижно. — Понимаю. — Он остановился передо мной, Чарльз. Он посмотрел на меня и погладил по щеке. — Он ничего не заметил? — Нет, моя щека была холодной. Но, Чарльз, он заговорил, он сказал: «Ну, душенька, хотелось бы, чтобы девочки с Восьмой Авеню походили на вас». Чарльз, ведь это же восхитительный комплимент, не правда ли? — Лично я бы, скорее сказал: «с Парковой Авеню». — О! Чарльз, не становитесь таким же, как здешние ужасные люди. Иногда мне кажется, что вы начинаете на них походить. Название улицы не имеет значения. В любом случае это восхитительный комплимент. — Да, но мое сердце разбито. И на что вы можете надеяться? Этот человек принадлежит другому миру. — Действительно, Чарльз, он принадлежит миру Восьмой Авеню. Именно туда я и собираюсь отправиться. Чарльз, вы и в самом деле мой друг? — Я ваш брат, но сердце мое разбито. — Послушайте: я останусь стоять здесь еще раз; так, чтобы он опять меня заметил. — А потом? — Может, он снова мне что-нибудь скажет. — Дорогая моя Элла, вы себя мучаете. Вам станет еще хуже. — Нет, Чарльз, потому что теперь я ему отвечу. И он возьмет меня с собой. — Элла, я не вынесу этого. — Т-с-с, кто-то идет. Я увижу птиц… настоящих птиц, Чарльз, и цветы, которые растут на земле. Это они. Вам нужно уходить. 13 мая. — В течение этих трех дней я выносил пытку. Сегодня вечером я сломался. Ко мне пришел Роскоу. Он смотрел на меня некоторое время. Он положил мне руку на плечо. Он сказал: — У вас неважный вид, старина; почему бы вам не сходить к Уэйнемэкеру покататься на лыжах? Его заботливость обязывала меня ответить искренне. — Это гораздо серьезнее, Роскоу. Я погибаю. Я не могу есть, я не могу спать. Я не могу писать, дружище, я даже не могу писать. — Что происходит? Вы соскучились по дневному свету? — Роскоу… это любовь. — Надеюсь, Чарльз, не к продавщице или покупательнице? Это абсолютно запрещено. — Нет, Роскоу, не то. Но так же безнадежно. — Дорогой друг, я не могу вас видеть в таком состоянии. Я хочу помочь вам. Позвольте мне разделить ваши печали. И тогда я рассказал ему всю эту историю. Она разразилась, как гром. Я доверился ему. Думаю, я не имел намерения предать Эллу, сорвать ее побег, задержать здесь до тех пор, пока ее сердце не обратится ко мне. А если это и было моим намерением, то, клянусь, бессознательным. Как бы там ни было, но я рассказал ему все. Все! Он выглядел сочувствующим, но я заметил в его сочувствии легкую сдержанность. — Вы сохраните тайну исповеди, Роскоу? Это останется между нами? — Я буду нем как могила, старина. И он, должно быть, отправился прямо к миссис Вандерпант. Сегодня вечером атмосфера изменилась. Люди мечутся тут и там, улыбаясь нервно, зловеще, с садистской восторженностью. Когда я пытаюсь с ними заговорить, они отвечают уклончиво, дергаются и исчезают. Бал в городских одеждах отменен. Я не могу найти Эллу. Я собираюсь выйти скрытно. Я отправляюсь искать ее. Позднее. — Небо праведное! Это случилось. Доведенный до отчаяния, я забрался в кабинет директора, застекленное окно которого возвышалось над всем магазином. Я следил до полуночи. Затем заметил маленькую группу, тянущуюся процессией, как муравьи, несущие свою добычу. Они несли Эллу. Они уносили ее в отдел хирургических инструментов. У них были и еще какие-то предметы. Когда я возвращался, меня обогнала порхающая и лепечущая орда. Направляясь к своим укрытиям, они оглядывались испуганно и в то же время восхищенно. Я тоже спрятался. Как описать эти мрачные бесчеловечные существа, скользнувшие мимо меня молчаливо, как тени? Что я могу сделать? Только одно. Я иду искать ночного сторожа. Я расскажу ему. Вместе мы найдем ее. А если мы будем побеждены… Что ж, я оставляю этот дневник на прилавке. Завтра, если мы будем живы, я смогу его забрать. Если нет, смотрите на витрины. Ищите трех новых манекенов: двух мужчин, один из которых чувствительного вида, и девушку. У нее голубые, как барвинок, глаза, а верхняя губа немного вздернута. Ищите нас. Выгоните их, выкурите! Заставьте их исчезнуть! Отомстите за нас!      Перевод с английского: Иван Логинов